Неточные совпадения
Ночью я проснулся и увидел Дерсу, сидящего у
костра. Он поправлял огонь. Ветер раздувал пламя во все стороны. Поверх бурки
на мне лежало одеяло гольда. Значит, это он прикрыл меня, вот почему я и согрелся. Стрелки тоже были прикрыты его палаткой. Я предлагал Дерсу лечь
на мое
место, но он отказался.
На месте яркого
костра лежала груда золы; огня почти не было видно;
на земле валялись порожние банки из-под консервов; там, где стояла палатка, торчали одни жерди и лежала примятая трава.
В сумерки мы достигли маленького балагана, сложенного из корья. Я обрадовался этой находке, но Дерсу остался ею недоволен. Он обратил мое внимание
на то, что вокруг балагана были следы
костров. Эти
костры и полное отсутствие каких бы то ни было предметов таежного обихода свидетельствовали о том, что балаган этот служит путникам только
местом ночевок и, следовательно, до реки Иман было еще не менее перехода.
В то время когда мы сидели у
костра и пили чай, из-за горы вдруг показался орлан белохвостый. Описав большой круг, он ловко, с налета, уселся
на сухоствольной лиственнице и стал оглядываться. Захаров выстрелил в него и промахнулся. Испуганная птица торопливо снялась с
места и полетела к лесу.
На биваке
костер горел ярким пламенем. Дерсу сидел у огня и, заслонив рукой лицо от жара, поправлял дрова, собирая уголья в одно
место; старик Китенбу гладил свою собаку. Альпа сидела рядом со мной и, видимо, дрожала от холода.
День кончился, и в воздухе стало холодать. Тогда я предложил своему спутнику остановиться. В одном
месте между утесами был плоский берег, куда водой нанесло много плавника. Мы взобрались
на него и первым делом развели большой
костер, а затем принялись готовить ужин.
Собирая дрова, я увидел совсем в стороне, далеко от
костра, спавшего солона. Ни одеяла, ни теплой одежды у него не было. Он лежал
на ельнике, покрывшись только одним своим матерчатым кафтаном. Опасаясь, как бы он не простудился, я стал трясти его за плечо, но солон спал так крепко, что я насилу его добудился. Да Парл поднялся, почесал голову, зевнул, затем лег опять
на прежнее
место и громко захрапел.
Время от времени я выглядывал в дверь и видел старика, сидевшего
на том же
месте, в одной и той же позе. Пламя
костра освещало его старческое лицо. По нему прыгали красные и черные тени. При этом освещении он казался выходцем с того света, железным человеком, раскаленным докрасна. Китаец так ушел в свои мысли, что, казалось, совершенно забыл о нашем присутствии.
Когда в девятом часу бросали якорь,
на берегу в пяти
местах большими
кострами горела сахалинская тайга.
Натаскали огромную кучу хвороста и прошлогодних сухих листьев и зажгли
костер. Широкий столб веселого огня поднялся к небу. Точно испуганные, сразу исчезли последние остатки дня, уступив
место мраку, который, выйдя из рощи, надвинулся
на костер. Багровые пятна пугливо затрепетали по вершинам дубов, и казалось, что деревья зашевелились, закачались, то выглядывая в красное пространство света, то прячась назад в темноту.
Они подходили уже к
месту пикника. Из-за деревьев было видно пламя
костра. Корявые стволы, загораживавшие огонь, казались отлитыми из черного металла, и
на их боках мерцал красный изменчивый свет.
Версты полторы от
места, где совершилось нападение
на Максима, толпы вооруженных людей сидели вокруг винных бочек с выбитыми днами. Чарки и берестовые черпала ходили из рук в руки. Пылающие
костры освещали резкие черты, всклокоченные бороды и разнообразные одежды. Были тут знакомые нам лица: и Андрюшка, и Васька, и рыжий песенник; но не было старого Коршуна. Часто поминали его разбойники, хлебая из черпал и осушая чарки.
Казнили его за городскими воротами между садами. Когда Гуса привели
на место казни, он стал
на колени и стал молиться. Когда палач велел ему войти
на костер, Гус встал и сказал громко...
К любимому солдатскому
месту, к каше, собирается большая группа, и с трубочками в зубах солдатики, поглядывая то
на дым, незаметно подымающийся в жаркое небо и сгущающийся в вышине, как белое облако, то
на огонь
костра, как расплавленное стекло дрожащий в чистом воздухе, острят и потешаются над казаками и казачками за то, что они живут совсем не так, как русские.
Дуплистое дерево с затеской, примятая трава и груда золы
на месте угасшего
костра — все это так запечатлелось в моей памяти, что потом, хотя прошли многие годы, никакие другие образы не могли заслонить собою воспоминаний об этом случае.
Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую
на ней в чехле винтовку и молча пошел
на край поляны, к тому
месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал
на другой край поляны.
Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и
на небе хотя и слабо, но светились звезды.
Шакро сначала не понял, но потом вдруг сорвался с
места и, голый, начал танцевать дикий танец, мячиком перелетая через
костёр, кружась
на одном
месте, топая ногами о землю, крича во всю мочь, размахивая руками. Это была уморительная картина.
С теплом большая истома стала разбирать его у
костра. Но он боролся с дремотой. Заснуть
на берегу в глухом
месте было рискованно. Кто знает, тот же беззубый мужичок мог вернуться и уложить их обоих топором.
Совсем стемнело. С реки доходил раскатистый, унылый гул редких пароходных свистков; фонари
на мачтах выделялись ясными цветными точками. Заволжье лежало бурой пеленой
на низком горизонте. В двух
местах развели
костры, и красное расплывчатое пламя мерцало
на пологе ночи.
Ужасна была эта ночь, — толпа шумела почти до рассвета и кровавые потешные огни встретили первый луч восходящего светила; множество нищих, обезображенных кровью, вином и грязью, валялось
на поляне, иные из них уж собирались кучками и расходились; во многих
местах опаленная трава и черный пепел показывали
место угасшего
костра;
на некоторых деревьях висели трупы… два или три, не более…
И при этом вздохнул и покачал головой. Вавила бросил что-то
на огонь, притоптал — и тотчас же стало очень темно; видение исчезло, и по-прежнему было только поле, небо со звездами, да шумели птицы, мешая друг другу спать. И коростель кричал, казалось,
на том самом
месте, где был
костер.
Они видели
на том
месте изломанное оружие, а от большого
костра вился еще дымок, так что надо полагать, что они недавно покинули это
место! — отвечал рейтар.
— Славь Бога, — крикнул он ей, скрежеща зубами от ярости, — что ты далеко каркаешь от меня и руки мои не достигнут тебя, гордись и тем, что дозволяет честное собрание наше осквернять тебе это священное
место, с которого справедливая судьба скоро закинет тебя прямо
на костер. Товарищи и братья мои, взгляните
на эту гордую бабу. Кто окружает ее?.. Пришельцы, иноземцы, еретики… Кто внимает ей? Подкупные шатуны, сор нашего отечества.
На месте нашей избы тлела золотая груда углей, в середине ее стояла печь, из уцелевшей трубы поднимался в горячий воздух голубой дымок. Торчали докрасна раскаленные прутья койки, точно ноги паука. Обугленные вереи ворот стояли у
костра черными сторожами, одна верея в красной шапке углей и в огоньках, похожих
на перья петуха.
Наряду с куполами храмов Божьих, подъезжавших и подходивших поражали высившиеся
на площади, одна подле другой, несколько виселиц. Тут же были срубы с плахами и топорами наготове, чернелось и
место для
костра. Виселицы и срубы были окрашены в черную краску и выстроены прочно, видимо изготовленные
на многие годы.
До вечера было сделано множество вещей: в риге было настлано двадцать семь постелей из сухой
костры, и
на них уложили соответственное число людей, освободив от производимого ими смрада тесные избы, в которых местились их семейства. При этой «эвакуации» насилий не было, но имели свое
место энергия и настойчивость обеих женщин, которые сами при этом работали до изнеможения и не пришли обедать до темного вечера.
Трупы выволокли и разложили в ряд
на месте от давнишнего
костра. Пристав, наклонившись и придерживая здоровой рукой больную, близоруко осмотрел убитых и, хоть уже достаточно светло было, ничего не мог понять.
— Славь Бога, — крикнул он ей, скрежеща зубами от ярости, — что ты далеко каркаешь от меня и руки мои не достигнут тебя, гордись и тем, что дозволяет честное собрание наше осквернять тебе это священное
место, с которого справедливая судьба скоро закинет тебя прямо
на костер. Товарищи и братия мои, взгляните
на эту гордую бабу. Кто окружает ее? Пришельцы, иноземцы, еретики. Кто внимает ей? Подкупные шатуны, сор нашего отечества.
Они видели
на том
месте изломанное оружие их, а от большого
костра вился еще дымок, так что надо полагать, что они недавно покинули это
место, — отвечал рейтар.
Выпадали для лесных братьев свободные и все еще веселые вечера, даже более шумные, так как прибавилось народу; тогда, не стесняясь жарким временем, разводили
костер на почерневшем, выгоревшем и притоптанном
месте, пели песни, ровным однозвучием многих балалаек навевали тихую думу и кроткую печаль.
«Дожди-ик? А еще называетесь бродяги! Чай, не размокнете. Счастлив ваш бог, что я раньше исправника вышел
на крылечко, трубку-то покурить. Увидел бы ваш огонь исправник, он бы вам нашел
место, где обсушиться-то… Ах, ребята, ребята! Не очень вы, я вижу, востры, даром, что Салтанова поддели, кан-нальи этакие! Гаси живее огонь да убирайтесь с берега туда вон, подальше, в падь. Там хоть десять
костров разводи, подлецы!»
Зато вырубили леса версты
на три и очистили
место так, что его узнать нельзя было: вместо прежде видневшейся сплошной опушки леса открывалась огромная поляна, покрытая дымящимися
кострами и двигавшимися к лагерю кавалерией и пехотой.
Около ближайших
костров я различал
на освещенных
местах фигуры голых солдат, над самым пламенем махающих своими рубахами.
Солдаты укладывались спать. В нашей палатке, где, как и в других, помещалось шестеро
на пространстве двух квадратных сажен, мое
место было с краю. Я долго лежал, смотря
на звезды,
на костры далеких войск, слушая смутный и негромкий шум большого лагеря. В соседней палатке кто-то рассказывал сказку, беспрестанно повторяя слова «наконец того», произнося не «тово», а «того».
Тения колебалась — идти ли ей вперед, или притаиться, но чуткий слух разбойников подсторожил ее приближение и они оба вскочили, бросились к дереву, за которым она укрывалась, схватили ее за руки, начали угрожать ей, что бросят ее
на то раскаленное
место, где горел их
костер, и подвергнут ее пытке.
Вдруг видит: Катруся первая подбежала к тому
месту, заглянула за
костер, злобно сверкнула
на мужа своим огненным взором, скрыпнула зубами… но в тот же миг сорвала с себя намитку, накинула
на Федора, сунула под него лопату, провела пальцем черту по воздуху
на Киев — и, прежде чем Федор опомнился, он уже лежал в своей хате
на постеле.
Тогда же видно было другое зарево от Лысой горы, и смельчаки, отважившиеся
на другой день посмотреть вблизи, уверяли, что
на горе уже не было огромного
костра осиновых дров, а
на месте его лежала только груда пеплу, и зловонный, серный дым стлался по окружности.
Прямо против батареи,
на горизонте противоположного бугра, виднелась деревня Шенграбен; левее и правее можно было различить в трех
местах, среди дыма их
костров, массы французских войск, которых, очевидно, бо́льшая часть находилась в самой деревне и за горою.